Вероника Мищенко: «В мотивировочной части приговора было написано: «Требовала исполнения закона, честных выборов и кричала «Жыве Беларусь!»

«Я в шоке ходила среди могил и читала таблички с датами смерти»

— Когда Лукашенко победил на выборах в 1994 году, я плакала, — призналась Вероника Мищенко. — Многие радовались, что он «из народа». А я видела наглеца.

Тогда в 1994 году я голосовала за Шушкевича, мне хотелось видеть во главе страны интеллигентного грамотного человека. Вообще переходный период — самый неблагодарный.

Кто бы ни пришел сейчас к власти после Лукашенко, на него свалятся все шишки и ему будет очень сложно. И в тот момент тоже шло становление нашего государства после развала СССР, и во всех проблемах стали обвинять нового спикера Шушкевича.

Победу Лукашенко я переживала очень эмоционально, была буквально потрясена, а через год мне приснился сон про концлагерь. Этот сон я помню до сих пор. Он был не то чтобы вещий, просто, видимо, шла какая-то работа подсознания, когда я анализировала то, что происходит.   

В 2001-м во время выборов Вероника пошла на избирательный участок, увидела там заготовленные бюллетени за Лукашенко, и больше в «этой профанации» не участвовала. После она старалась участвовать в разных акциях протеста. Во второй половине десятых ее попросили помочь сделать ютуб-канал для Николая Статкевича.

— К тому времени я переучилась на видеомаркетолога и вплотную занималась ютубом, стала IT-предпринимателем.

Как-то меня приглашали в один из проектов правительства Москвы. В 2018 году они нашли меня сами, предложили сделать канал для проекта, который защищал права мигрантов. У меня была личная трагическая история, связанная с братом, то есть я на самом деле представляла проблемы беларуских мигрантов в РФ, поэтому и проект считала очень своевременным.

Мы предварительно обо всем договорились, мне обещали хорошие условия в Москве: зарплату, оплату аренды жилья, даже какие-то выплаты на продукты.

Я приехала подписывать договор, прихожу в офис, где, предполагалось, мы будем работать, и вижу мебель из красного дерева под старину и весь интерьер в том же духе.

Но если ты занимаешься помощью мигрантам, ты не будешь сразу миллион из грантовых денег тратить на то, чтобы обставить офис. Мне показалось, что это банальный «распил», никакими мигрантами там и не пахло, я сказала, извините, не вижу себя в вашем проекте, и не стала подписывать договор.

Примерно в это время ко мне обратились с просьбой сделать канал для Николая Статкевича. И я с радостью помогла. Так я познакомилась с активистами «Народной громады».

В январе 2019 года меня познакомили и с Николаем Викторовичем. Помню нашу первую встречу в кафе. Нас было четверо. Первое, что мы увидели, когда зашли, — «красавца» за столиком, который старательно делал вид, будто читает газету. Позже к нему присоединился еще один. Они сопровождали Статкевича повсюду.

Каким он показался мне? Очень умный, образованный, невероятно харизматичный. Уникальный стратег. Его хочется слушать, причем он не вкладывает тебе свои мысли в голову, а задает вопросы, и ты сам, давая ответы, приходишь к определенным выводам. То есть он дает понимание.

Когда говоришь с ним, прямо чувствуешь себя на подъеме, растешь в своих глазах. Он никогда не позволит себе повысить на тебя голос, даже на ошибки всегда указывал очень мягко, при этом еще умудряясь похвалить. Хочу пожелать ему полного выздоровления!  

Впоследствии я стала главой информационной комиссии партии, нам довольно часто приходилось встречаться. И каждый раз для меня это были очень ответственные встречи.  

Весной 2020 года Вероника сняла ролик, который еще до избирательной кампании стал вирусным. Это был ролик с кладбища.

— В то время в разгаре был ковид, и Минздрав с властью скрывали статистику. В свой город Жлобин на кладбище я обычно ездила осенью на Дзяды, а потом весной на Радоницу.

Видела, что за этот период всегда появляется примерно два новых ряда могил. И вот я попадаю туда в апреле 2020 года после ноября 2019-го и не могу понять, что происходит: там прибавилась еще, наверное, треть кладбища.

Я в шоке ходила среди могил и читала таблички с датами смерти: из каждых десяти примерно в двух были действительно похоронены старые люди.

Остальные умерли в цветущем возрасте, не дожив до пенсии. Я достала телефон и стала это снимать. И этот ролик невероятно залетел и завирусился.  

Что касается избирательной кампании, то к ней мы готовились весь 2019 год. Понимали, что для Лукашенко это будет черта. Но масштабы протестов нас удивили.  

Помню, когда вышла с Окрестина 7 июля, расплакалась, увидев что происходило на улицах. Это была большая радость. Но то, что уровень насилия и жестокости будет таким запредельным, мы не предполагали.

Знали, что все серьезно и нас будут задерживать, и я даже морально готовилась, что мне могут дать, как думала, максимум года три, учитывая возраст и то, что я женщина. Однако мои 30 суток на Окрестина показали, что в 2020 году не будет так, как в 2006 или 2010-м. Все намного страшнее.

«Из детективов я помнила, если ты в образе сумасшедшего, на лицо смотреть не будут»

В день задержания Николая Статкевича 31 мая собеседница «Салідарнасці» проводила митинг в Гомеле, где тоже могла быть задержанной.

— В мае мы провели первые пикеты и за всеми нами сразу стали охотиться. В Гомель я ехала с дочкой и еще одним активистом. В электричке мы встретили Миколу Дедка, он подсказал: «Вам бы лучше разделиться — сто процентов, вас там ждут».

Мы разошлись по вагонам, отдельно вышли из поезда и все разными маршрутами добирались на митинг. А на вокзале после прибытия электрички действительно хватали именно группы людей.

За всеми соратниками Статкевича, включая Веронику, установили слежку и посты наблюдения у дома. Для того, чтобы выйти, порой приходилось разыгрывать целый спектакль.

— Сначала они нас не трогали, мы могли выходить, и я даже снимала их на видео и публиковала ролики. В какой-то момент нам стали звонить в дверь и молчать. Выходить из квартиры становилось опасно. Некоторых активистов уже задержали возле дома.

Мы понимали, что не станем исключением. К тому же в моей квартире были стенды с пикетов, плакаты, вся аппаратура: мегафоны, усилитель и т.д. Одна дочь была со мной, вторая заказывала нам доставку продуктов.

Я очень боялась за дочку и решила попытаться спасти хотя бы ее. Позвонили другу и попросили его к нам приехать. Его никто не знал, поэтому он спокойно зашел в подъезд и поднялся.

Дочку загримировали, сделали ей «беременный» живот из мегафона. Я придумала сценарий, по которому пара с беременной дамочкой выходит из подъезда, она громко стонет и кричит: «Вызывай такси».

В такси они действительно едут до роддома, выходят, и с другой стороны уезжают на другой машине. Так все и сделали, и этот парень вывез дочку. В руках у них была большая сумка с «вещами в роддом», в которой на самом деле находился второй мегафон и часть атрибутики.

Сама я обещала всем, что 7 июня буду на митинге на Комаровке, который мы объявили. В тот день там должен был выступать и Павел Северинец. Но чтобы попасть на мероприятие, мне тоже нужно было незамеченной выйти из квартиры.

Причем я понимала, что скорее всего не вернусь, поэтому накануне готовилась: почистила ноутбук, переслала в безопасное место всю информацию, написала необходимые посты, разъяснила, как вести вечерний стрим.

Предполагала, что шансов у меня мало, но выхода не было, нужно было что-то придумать и я решила попытаться. Сделала себе яркий грим: сочные брови, губы, парик, часть вещей подложила как огромную грудь. С собой собрала сумку, куда сложила вещи для задержания.

Я хотела выглядеть, как городская сумасшедшая, потому что из детективов помнила, если ты в образе сумасшедшего, на лицо смотреть не будут.

Спускаюсь по подъезду, руки трясутся, и тут входит какой-то парень, раньше его не видела. У меня что-то щелкнуло, бросилась к нему: «Сыночка, умоляю, помоги, приехала к дочке, ее нет, а мне так плохо стало, ноги болят, нужно дойти до остановки, помоги сумку донести».

Буквально повисла на нем и, кстати, до сих пор не знаю, он был из одного из тех самых бусов и от неожиданности ничего не понял или действительно случайный человек, но сумку взял.

И вот мы с ним идем, я держу его за руку, останавливаюсь на каждом шагу, продолжаю громко стенать: «Сынок, подожди, я отдышусь, не спеши, мне плохо, возьму таблетку». Так мы действительно дошли до остановки, откуда я уехала на такси до Грушевки.

Там написала другу, попросила срочно приехать и достала симку из телефона. Тот подъехал, остановился, я сажусь на заднее сиденье, а он говорит: «Бабушка, я жду другого человека, выйдите пожалуйста». И тут я ему как в кино: «Поехали». Это было очень смешно.

На ночь он меня спрятал у своих знакомых, а утром меня провели на Комаровку. Там все было оцеплено внутри и снаружи. Когда увидела это, отдала свой телефон, симки, все, что не хотела, чтобы попало к ним в руки.

Пришел Северинец, и я спокойно сняла маску, потому что свое обещание выполнила, митинг начался. Чуть позже мы с дочкой попытались уйти, однако у выхода на улицу Кульмана нас обступили со всех сторон человек десять и мне сказали: «Вероника Евгеньевна, куда вы уходите, поехали с нами».

И тут моя дочь вдруг начала кричать: «Вы преступники, вы похитили меня, а теперь хотите похитить мою мать». За сутки до этого ее задерживали, и она день просидела в Советском РУВД, но вечером ее выпустили.

На Комаровке в то воскресенье была просто тьма людей. На ее крик стали оборачиваться. Тут уже я решила, чего сдаваться просто так, и мы пошли прямо через кольцо этих ребят, которые нас обступили. Они не хватали нас, бежали вокруг: «Вероника Евгеньевна, куда же вы?». Тогда при людях еще боялись жестить.

Но на Кульман, куда мы вышли, было уже не так людно, и они нас схватили. И вот тут у меня сработал аффект, хотя до этого я всех предупреждала: ни в коем случае не бейтесь с ними, это сопротивление.

Но когда схватили меня саму, я сразу стянула с одного маску, расцарапала это «оперативное лицо», пока они замешкались, вырвала дочку, и мы побежали.

С нами бежал еще один активист, он остановил такси, мы впрыгнули, оперативники наблюдали за этим в растерянности, потому что вокруг снова собралась огромная толпа людей.

Таксист сразу рванул: «Куда?». Но тут у меня закончился адреналин, я сказала: «Вы не сможете уехать, тут все оцеплено. И мы не станем вас подставлять, поворачивайте обратно».

После пикета, когда ушел Северинец, подъехал бус с ОМОНом, и меня с другим активистом схватили, я сразу упала на асфальт, чтобы им было тяжелее меня тащить, и они тащили. Потом все руки у меня были в синяках.

Тогда же чуть позже задержали и Северинца. Обеим моим дочкам удалось уйти, но я это не сразу узнала, поэтому очень сильно переживала.

«Меня заживо съедали вши, началась сильная аллергия, поднялась температура»

На Окрестина у Вероники прошло три суда, на которых ей присудили 45 суток, но выпустили после 30. В холодном карцере, съедаемая вшами, она анализировала свои ошибки конспирации, чтобы в дальнейшем продолжить бороться и скрываться более успешно. Вариант прекратить борьбу активистка не рассматривала.

— В СИЗО на Окрестина меня перекидывали из камеры в камеру. Причем они любят это делать именно по ночам. Как-то, находясь в одной с хорошими девчонками, которые ждали депортации, мы со страхом слушали, что в соседней какая-то женщина стучит в дверь и громко кричит.

На следующую ночь меня перевели к ней. Женщина оказалась армянкой, она почти не знала русский язык, и на удивление мы с ней начали общаться на смеси английского и жестов.

За следующие два дня мы так сдружились, что когда ее уводили, на прощанье уже обнимались. Потом ко мне подселили бездомную, которая меня заразила вшами.

На первый процесс меня возили в Московский суд, затем были два удаленных. В мотивировочной части первого приговора было написано: «Требовала исполнения закона, честных выборов и кричала «Жыве Беларусь».

Эти суды были, конечно, цирком, но ничего нового лично для меня там не было. До этого в 2019-2020 годах мы ходили на суды к друзьям и соратникам как на работу. И на каждом были эти незаменимые «свидетели Ивановы» в масках.

Последние восемь дней я провела в карцере СИЗО за то, что отказалась подписывать протокол. Это была камера 2 на 3 метра с деревянными нарами, которые пристегивались к стенке и железной табуреткой.

Вода там была отключена, вместо туалета — дырка в загаженном постаменте. Повсюду пыль слоем в два пальца. Под потолком круглосуточно горела маленькая лампочка, наверное, не больше 20Вт. Там же вверху было окошко, настолько маленькое и грязное, что, глядя в него, невозможно было понять, что там — день или ночь.

В соседней камере оказался Северинец. На поверке я услышала, как он называет свое имя и фамилию. Чтобы как-то себя поддержать, я громко пела «Разбуры турмы муры».

— И вам ничего не сделали за это тогда?

— Мне повезло, в то время там было два «коридорных», которые оказались порядочными людьми. Они хорошо ко мне относились, так и говорили: «Мы привыкли к этим уголовникам и алкашам, и не знаем, как себя с вести с такими, как вы».

Они мне отдали передачу, не закрывали кормушку, когда сказала, что мне тяжело дышать, не забрали мои пластиковые бутылки, самую большую ценность в тех местах, и даже налили в них горячую воду, когда я попросила.

В карцере был страшный холод, а в передаче от дочки были шерстяные носки и свитер. Но на тот момент меня уже заживо съедали вши, началась сильная аллергия, поднялась температура. До сих пор у меня на теле остались шрамы от тех расчесов. А шерсть еще сильнее разъедала раны. Но не надевать не могла, потому что холодно.

Не представляю, как люди месяцы и годы проводят в таких условиях. Для себя сразу решила, если мне удастся выйти отсюда хотя бы на час, то попробуйте меня поймать.

Я поняла все свои ошибки, продумала разные варианты маскировки вплоть до мелочей, как менять походку. И благодаря этому после смогла продержаться в Беларуси еще 10 месяцев.

Но это все время были конспиративные квартиры, которые менялись раз в несколько дней, иногда ночные экстренные переезды, причем не только в другой район города, но и в другой регион, симки, оформленные на разных людей, постоянная сумка у кровати наготове.

Понятно, что это была ненормальная жизнь. В конце концов одна из женщин, которая нам предоставила свою квартиру на несколько дней, нас и сдала. Плюс младшей дочке пришла повестка в суд. Нам очень не хотелось в эмиграцию, но выхода не оставалось.

«Нас ждали на двух резиновых лодках с бесшумными моторами»

— Уезжали мы небольшой компанией: я с дочкой, и еще два активиста, бывших соратника по «Народной Громаде».

Мы сделали ковидные паспорта и решили попробовать вылететь в Турцию из Санкт-Петербурга. Нас предупредили не ехать в Москву, так как там беларусов уже разворачивали и задерживали.

Нашли маршрутку в Россию, которая вывозила без всяких документов. В 9 вечера отправились к границе. На заправке недалеко от Дубровно водитель сообщил, что по дороге через границу поедет один с нашими вещами, а нас переправят на лодках.

Мы подумали, что он шутит, но нам действительно сказали идти через большое поле к Днепру, где нас ждали на двух резиновых лодках. Лодки были с бесшумными моторами.

— Вас переправляли ночью, наверное, было страшно?

— Нет, был какой-то драйв, думали, вот это приключение. Вообще мы сразу решили разбить путь на короткие этапы: первый — выйти из квартиры и сесть в маршрутку, второй — выехать из Минска и добраться до границы и т.д.

И считали маленьким успехом завершение каждого этапа, не загадывая наперед. Мы знали, что на любом нас могут задержать и всех посадить надолго.

На другом берегу нас передали проводнику, такому здоровому, под два метра ростом мужчине в камуфляжной форме. Я так понимаю, что он был из силовых структур, но вопросов мы не задавали.

Он нас довел к нашим маршруткам. Только мы отъехали, и появился пограничник: «Куда едем? Документы!». Водитель попытался сказать заготовку, мол, подобрал людей с поезда. Но тот скомандовал: «Составляем протокол, все на выход».

Мы уже мысленно попрощались друг с другом, тут подбегает напарник: «Отпускай беларусов, там едет автобус с таджиками и узбеками». Те ехали с заработков, понятно, что их «протоколы» стоили дороже, и нас это спасло.   

Мы добрались в Питер и узнали, что Россия временно приостановила авиасообщение с Турцией. Пришлось переночевать в хостеле и искать новое направление.

У нас был дедлайн — суд над дочкой, после которого ее могли объявить в розыск. За сутки до суда мы пошли в турагентство, и я честно сказала сотруднице, что мы беларусы и обстоятельства заставляют нас очень быстро вылететь из России.

Женщина оказалась понимающей, нашла нам места на ближайший рейс в Ригу. В аэропорту, получив посадочные талоны, мы пошли на погранконтроль.

Там меня допрашивали 20 минут, в течение которых пограничница три раза с кем-то созванивалась, но в итоге штамп мне поставила.

Мы сели в почти пустой самолет и замерли, до последнего момента ждали, что сейчас кто-нибудь войдет и нас выведут. И только когда взлетели и сделали круг над Финским заливом, мы с дочкой расплакались.  

Впоследствии из-за того, что Вероника принимала активное участие в акциях протеста в Вильнюсе, в Беларуси стали приходить к ее второй дочке, дежурили у дома, угрожали арестом и отобрать ребенка, провели обыск. В результате и та со своей дочкой экстренно покинули страну.