«Ребенка забирают сразу после родов. Она, бедная, ходила 10 дней и не знала, что с ним»

Марину (имя изменено в целях безопасности) задержали утром, когда она собиралась выйти из дома с маленьким ребенком. Силовики пообещали «пару вопросов», но домой она вернулась только через полтора года. За это время женщина побывала на Окрестина, Володарке, в Жодино и в гомельской женской колонии №4.

Ее история — это свидетельство о том, как в Беларуси работают политические репрессии против женщин: переполненные камеры без воздуха, лишение сна, постоянное психологическое давление, угрозы семье, отказ в медицинской помощи, рабский труд и систематическое унижение достоинства.

 Материнство, возраст и состояние здоровья не смягчают условий — напротив, они становятся дополнительным инструментом давления.

«Вам так хочется дать по морде»

Задержание женщины произошло утром, когда они собрались с ребенком выходить из дома.

— Мне сказали: «Проедем, мы зададим вам пару вопросов». В итоге в свой дом я вошла только через полтора года. Соответственно и ребенка не видела все это время. Вот так, собиралась гулять с ним, вышла, а вернулась через полтора года.

Марине пришлось отвести ребенка к соседке, потому что силовики не дали возможности предупредить о задержании ни мужа, ни работодателя.

После продолжительных допросов женщину решили оставить под стражей, чтобы она не смогла покинуть страну. В итоге ее перевели в ИВС на Окрестина.

— Пока меня там оформляли, я читала плакатики, которые там висят. Сказать, что я была в шоке — ничего не сказать. Это открытый фашизм и натравливание одних людей на других внутри социума: есть правильные, а есть неправильные.

Обычные сотрудники этим идеологически не пропитаны. Они делают это за деньги. Они мне даже сами говорили: «Да нам пофиг вообще, что происходит в России, в Украине, лишь бы нас не трогали».

Когда мы ехали в Окрестина они сидели и тачки смотрели, кто какую покупать будет. Они чувствуют себя великолепно, с дешевыми кредитами и квартирами.

Но это среди вертухаев. У тех серьезных майоров, с которыми я пересекалась, вот там лютая ненависть. Мне прямо в лицо говорили: «Вам так хочется дать по морде». Они не били, потому что боялись, что это выйдет наружу, но, если бы была их воля… Но они делали это морально.

«Воздуха нет, вентиляции нет»

В ИВС на Окрестина уже больше пяти лет действуют специальные ужесточенные условия для политических. Задержанным приходится спать на полу в переполненных камерах, без передач и сменной одежды.

— Когда я зашла в двухместную камеру, на полу спали женщины, все было забито. Там было человек девять. У меня сразу спросили: «Политика»? Я сказала: «Да». Мне ответили, что тут все политические и я выдохнула.

Увидела там девочку лет 25-ти и сказала ей, что мне нужно, чтобы меня кто-то обнял, потому что я в состоянии шока. Оказалось, что ей тоже.

Хорошо, что у меня не забрали теплую одежду. У меня был пуховик, а у этой девочки — тонкое пальтишко осеннее. И мы с ней так и спали на полу на ее пальто и прикрываясь моим пуховиком. Так продолжалось несколько дней. Без гигиены, с мылом ужасного качества, немного туалетной бумагой.

Потом забрали и верхнюю одежду. Ночью ты спишь на полу, а днем просто садишься и сидишь. Воздуха нет, вентиляции нет.

«Отдельная тяжесть — это женщины, у которых остались дома маленькие дети»

Женщина отмечает, что из-за переполненности камеры и условий содержания на 11 сутки начинается депривация сна. Максимальное количество женщин в двухместной камере достигало 12, говорит Марина.

— Отдельная тяжесть — это женщины, у которых остались дома маленькие дети, пожилые родители. И видеть, как они сходят с ума, не понимая, что будет дальше. А на многих ответственность: пожилые родители или дети с инвалидностью. И их просто из этого вырвали, а они держали эту конструкцию. Это самое страшное для женщины, которая уже в таком возрасте. Это жуть.

Особенно страшно, когда у женщины начиналась истерика, а ты не можешь выйти и тебе надо сдерживать собственные эмоции. Там ты понимаешь, что твоя жизнь разрушена. Ты сразу это понимаешь, что как прежде уже не будет. У меня перед глазами был образ: крушение поезда.

Я хочу сказать, что эта ситуация касается не только мужчин или женщин, а затрагивает всю семью. Те, кто через это не проходил, никогда не поймут, что переживает вся семья.

Марина вспоминает, что на Окрестина попадали люди самых разных профессий и статусов: врачи высших категорий, которых привозили в медицинской одежде прямо с рабочего места, IT-специалистки, учителя, художницы, журналистки, адвокатки, женщины, у которых небольшой бизнес.

— Нам подкидывали сумасшедших, умалишенных женщин, которые вытворяли ужасы. Подкидывали бомжей специально с вшами, солевых наркоманок на «отходах» — вот это очень страшно.

С нами была девочка лет 18. Она на седьмой или восьмой день рыдала и кричала, что хочет к маме, и что она слишком маленькая, чтобы это все видеть.

Я не знаю кого они [государство] растят — это нормальные дети с высшим образованием, будущее страны с нормальными профессиями из нормальных семей, но как после этого эти люди будут жить в этой стране и доверять — я просто не знаю.

И эта «молотилка» идет без конца. Самый ужас, что ты не один такой, ты понимаешь, что одних увезли, а вторых тут же привезли. Они кого-то выпустили, и тут же 10 новых привезли.

Я поняла, что в Беларуси, если ты порядочный гражданин, делаешь социальные проекты, включен и настроен, чтобы строить вокруг себя здоровую коммуникацию, то ты обречен. Но от этого не ограждает даже красно-зеленый флажок. Там тоже с нами такие были, лояльные. Это тотальный страх, тотальное сжимание, тотальная имитация жизни. Но жизни там нет.

Для проверок политических будили дважды за ночь: в два и четыре часа ночи. Нужно было встать, назвать свои имя, фамилию и дату рождения. Свет не выключается вообще.

Некоторые сокамерницы Марины рассказывали про пытки и избиения, которые применяли против них при задержании:

— У одной девочки при задержании была сестра в квартире. Они ее просили сказать пароль от телефона, или, мол, мы тут групповуху с твоей сестрой… Там люди не стесняются методов давления.

«Ты стоишь на коврике, с одной стороны стоит сотрудник с овчаркой, с другой — с дубинкой и автоматом»

Через 10 дней Марине предъявили обвинение по политической статье и этапировали на Володарку, а позже — в жодинскую тюрьму № 8. Она говорит, что после этих бесчеловечных условий «это было как благословение». В Жодино Марину поставили на профилактический учет «как склонную к экстремизму и иной деструктивной деятельности».

— В Жодино было гораздо хуже, чем на Володарке. Там холодные камеры с плесенью. Состояние кошмара непрекращающегося. На Володарке были более разумные сотрудники, которые понимали, что вся эта история не бесконечная. Поэтому они достаточно уважительно относились к политике.

А в Жодино очень жестко психологически давили. Говорили, что мы моральные уроды и жить нам не стоит.

И комиссия по «приему в экстремисты» чего только стоит. Это официальная процедура с комиссией, собаками, дубинками и автоматами.

Комиссия сидит на пьедестале, ты стоишь на коврике, с одной стороны стоит сотрудник с овчаркой, с другой — с дубинкой и автоматом, чтобы ты не прыгнул на этих великих начальников. А они тебя песочат, учат жить.

Тебя ставят на профучет и выдают коричневую бирку. После этого для тебя действует определенная схема наказания: кто где спит, пьет, куча правил. При этом меня уже наказали, оторвав от семьи и нормальной жизни, но тебя продолжают наказывать за то, что ты уже отбываешь наказание неправильно. Самое страшное, что они нам говорят, что все это норма. То есть они ненормальное унормальнивают.

«Пришла политика — стала жопа»

Бывшую политзаключенную осудили по политической статье, назначив полтора года лишения свободы. После вступления приговора в силу Марину этапировали в гомельскую женскую колонию № 4.

— Женская колония — это суперстрогий режим. Те, кто сидит за убийство по 8–10 лет говорили: «Пришла политика — стала жопа». Потому что на их глазах начали закручивать гайки.

Там просто смешение психиатрической больницы, детского сада и армии. Это наказание внутри наказания, ад внутри ада. Я собственными ушами слышала, как взрослым женщинам, пенсионеркам угрожают, что их детей посадят. Поэтому, когда я слышу осуждения кого-то за то, что начали сотрудничать, или что-то такое, то я не осуждаю. Потому что у них реально вся семья в заложниках.

И поэтому, когда ты в ситуации, на которую ты не можешь повлиять, ты можешь принять неверное решение.

Колония заполнена под завязку. Помню, когда первый раз из карантина зашла в столовую, мне физически стало плохо от того, сколько там близко составленных длинных столов, которые все засажены женщинами. Там не то что есть не хочется, там дурно становится от такого обилия людей, запаха. Но со временем, конечно, привыкаешь.

Если женщина не признает вину, то ее отправляют в пресс-отряд и там другими методами будут этого добиваться, говорит Марина.

«Опер — это царь и бог»

По словам Марины, сотрудники в колонии постоянно издеваются над женщинами и оказывают психологическое давление.

— В колонию отбирают работников с садистическими наклонностями. Этим мужчинам доставляет удовольствие мучать женщин, прессовать их, они получают удовольствие и реализовываются там на все 100 процентов. «Здоровые» там есть, но они очень быстро оттуда уходят. Остаются только ярые садисты. При этом, в основном, это молодые люди до 30 лет.

Лукашенко может собой гордиться — он вырастил целое поколение садистов. И это очень страшно. И если в Украине видны взрывы и бомбы, то тут — социальные бомбы.

Я когда только приехала, мне сказал один: «Знаете кто тут опер? Вы тут пока не поняли, куда попали. Опер — это царь и бог». Ему 22 года, а он уже царь и бог.

«Это бесконечное насилие, которое считается нормой»

Лукашенко объявил 2026 год — Годом беларуской женщины. Ранее он заявлял, что с женщинами не воюет, однако с 2020 года тысячи женщин столкнулись с разной формой репрессий, еще несколько тысяч были вынуждены уехать из страны, чтобы избежать преследования.

— То, что делается в обществе с беларускими женщинами — это жуть. Насколько предвзято, агрессивно. Насколько женщины в колонии уже наказаны, как над ними измываются, насколько лишают их достоинства. Это ужасно. Это бесконечное насилие, которое считается нормой.

В «Год женщины» мне просто хочется рассказать, что с ними делают. Там во многих случаях убийство — это самозащита, где женщины не признали вину. И хочется спросить, а где в тот момент были мужчины, которые должны были защищать? Потому что потом эти мужчины сами становились насильниками и тиранами. Это большой вопрос: как общество становится на сторону женщины, как общество готово ее защищать.

«Ребенка забирают сразу после рождения»

Экс-политзаключенная Марина Золотова 21 января в своем телеграм-канале сообщила, что 39-летняя политзаключенная Наталья Левая в марте 2026 года ждет рождения ребенка за решеткой. Наталья забеременела после свидания с мужем в колонии. Это должен быть первый ребенок в семье. До этого пара долго не могла завести детей. В июле 2024 года Наталью осудили за донаты на шесть лет колонии по трем уголовным статьям.

Наша героиня рассказала, что у женщины из ее отряда сразу после родов забрали ребенка, а ее саму вскоре отправили на работу:

— Рожать в тюрьме — это, конечно, испытание. Грудное вскармливание вообще невозможно, ребенка забирают сразу после рождения. Ты не можешь за ним ухаживать. Видишь только 2 часа в день. При этом работаешь как все.

У нас в отряде была беременная женщина. Ее увезли, она родила. Привозят сразу — буквально через сутки. Пару дней женщина находится в медчасти, а потом в отряде. А ребенок остается без матери. Что они там с ним делают, она не знает.

Она, бедная, ходила 10 дней и не знала, что с ее ребенком. Не знала, где он и привезли ли его. На нее было больно смотреть. То есть с детьми там можно жить, по-моему, только с шести или восьми месяцев. А вот это самый главный период, когда ребенку нужна мама, уход, происходит такое чудовищное разделение. И мама не знает, что с ее ребенком и где он.

«Лукашенко просто придумал схему: сажать этих детей и шить бесконечно за бесплатно»

Марина отмечает, что работа на швейной фабрике — рабство. Женщинам приходится работать шесть дней в неделю за крайне маленькие деньги.

— Еще эта схема: садить молодежь на сроки восемь–девять лет. Они на швейке там просто рабыни. Это рабский труд. Все эти «Славянские базары», магазины беларуские, венки, сувенирная продукция, мерч Лукашенко… Знайте, где это все шьется.

Все ваши мягкие пледики, комплектики для бань, приятные полотенчики, постельное белье, все футболочки для участников «Славянского базара». Все это шьется в колонии. Это реально рабство.

На этой швейной фабрике выжимают людей как лимон. Особенно этих девочек, осужденных за наркотики, часто им нет даже 18 лет. Они даже пенсионный стаж не получают. А сидят по 8–9–10–11 лет. Лукашенко просто придумал схему: сажать этих детей и шить бесконечно за бесплатно.

За отказ от работы на фабрике отправляют в штрафной изолятор.

По словам Марины, администрация колонии постоянно придумывает разную тяжелую активность для заключенных: женщины разгружают тонны картошки, таскают ведра с водой для полива цветов, сами заносят 40-килограммовые посылки для заключенных (специальных тележек в колонии нет).

— Я пока донесла на третий этаж посылку, у меня начался геморрой. И очень часто не разрешают никому помочь. Обычных заключенных заставляют плугом пахать землю. Могут заставить стоять с коробками на морозе. Потому что опер может спустить все коробки отряда. Девочки рассказывали, что дом малютки на территории колонии был полностью построен заключенными. У меня было ощущение, что я попала в 60-е годы при совке. Там просто людьми затыкают все дыры.

«Пока ты конкретно не упадешь, пока они не испугаются, тебе помощь не окажут»

По словам женщины, с оказанием медицинской помощи в колонии большие проблемы.

— Очень не везет людям с хроническими заболеваниями, пенсионеркам. Не дай Бог в колонии иметь хронические заболевания. Потому что пока ты конкретно не упадешь, пока они не испугаются, тебе помощь не окажут.

То есть это нормально, когда на выводе [построении] утром человека три падает в обморок. Откачивают и ставят в строй. Меня вообще 10 минут не могли откачать, думали — остановка сердца. Уже сердце не выдерживало. Откачали и все: ты должен ходить на проверки. Мне даже не дали постельный режим.

Там вообще никого не волнует, как ты себя чувствуешь. Только если ты уже умираешь. Тогда кладут в больницу. А там постоянно попадают с пневмонией. Потому что, если ты живешь только с той одеждой, которую выдают, ты постоянно мерзнешь.

Сколько мы сами говорили, что мы могли бы себе сами разработать одежду нормальную и нашить. А не эти уродские юбки. Ничего теплого нет в такие морозы. Эти ботинки, которые на картонной подошве. У меня сейчас воспаление суставов после стояния на морозе с мокрыми ногами. Потому что негде обувь просушить. Ты опять идешь в этих мокрых сапогах на мороз. А девочки молодые выходят с инвалидностями.

В колонии с нами была женщина по политике в инвалидном кресле. И никого вообще не волнует: ни возраст, ни здоровье. Не смотрят на то, что женщине 70 лет, ей все равно нужно лезть на второй ярус, потому что экстремистка.

Марина вспоминает, что женщинам приходится весь день стоять на ногах, сесть некогда, а лежать можно только во время отбоя.

— Ты постоянно должен стоять, нельзя даже облокотиться о стену. Встаешь в 6:00 и тебя начинают бесконечно гонять. Тебе могут дать наказание, и ты будешь два часа стоять читать уставы и правила. И от холода, и от тяжести сразу летят суставы, летит здоровье по-женски, ЖКТ от нервов, грыжи.

В отряде ты сидишь с больными СПИДом, гепатитом. Рядом спят женщины с вшами.

Эта мясорубка несет за собой серьезные последствия: тревожное расстройство, депрессия, ПТСР, поломанная судьба, дети, выросшие без родителей. На эту боль там просто невозможно смотреть.

Бывшая политзаключенная отмечает, что такие условия и ограничения несут за собой огромные последствия для женщин, которые в будущем хотели бы иметь детей:

— Многие до задержания пили гормоны и хотели забеременеть. Естественно, там всем отменяли эти препараты. Такую резкую отмену делать нельзя. У девочки начало падать давление, и ничего никто не сделал, пока она не начала падать в обморок. Если прием отменяешь, то вся система летит. Там здоровье твое никого не волнует. Там ты — преступник.

«Материнство за решеткой»

По состоянию на февраль 2026 года в заключении находятся минимум 169 женщин, у минимум 29 из них есть дети (данные неточные из-за отсутствия полной информации у правозащитников). По информации «Вясны», некоторых женщин отправляли в СИЗО всего через несколько месяцев после родов.

Кроме этого, за решеткой находятся минимум шесть многодетных матерей. Несмотря на это, женщин продолжают преследовать и задерживать по политическим делам. В итоге женщины не видят, как растут их дети, не могут их увидеть и обнять.

— Самое трудное для матери там — это разлука с ребенком. Я не знала, как это пережить. Это было самое тяжелое. Я когда услышала свой приговор — это ужас. Я понимала, что я его еще столько не увижу, не смогу его купать, кормить, читать. Но я начала писать ему письма, рисовать, писать сказки. Меня только радовало, что он в безопасности с отцом.

Но что переживают мамы, когда к ним на один день только приводят на свидание детей, а потом уводят — невозможно передать эту боль просто.

А представьте, каково ребенку в социуме. Мама сидит в тюрьме? А за что? Сколько мужей не выдерживают и разводятся, сколько детей остаются с бабушками. Это просто покалеченная жизнь. Не всем удается восстановиться, выйти. Я сейчас вижусь с некоторыми девушками, а они еще сидят головой. То есть ты уже вышел, а психика проживает этот опыт до сих пор.

«Я это делала, чтобы мой ребенок потом не сидел в тюрьмах»

Незадолго до освобождения к Марине в колонию на беседу приезжали сотрудники ГУБОПиКа.

— Они у меня спросили: вы не жалеете, что вы всего один раз это сделали, а такая цена. И я усвоила один хороший жизненный урок: когда тебе за твои идеалы и ценности назначают цену, нет смысла винить себя, смотреть назад. Ты платишь цену. Но придет момент, и те, кто назначил цену, им придется заплатить свою цену за свои убеждения.

Единственный выход в этой ситуации для меня — это взять на себя ответственность. Я это делала, чтобы мой ребенок потом не сидел в тюрьмах, чтобы он свободно рос и развивался.

«Культурная жизнь в колонии»

«Отдельной вакханалией и издевательством» Марина называет «театральные» постановки, приуроченные к 9 мая.

— Они просто присвоили себе этот праздник, настолько его извратили и глумятся. И в этом месте это выглядит настолько чудовищно. Смотреть, как молодые наркоманки бегают и что-то изображают с этими нарисованными автоматами. И на это гонят и заставляют всех участвовать. Библиотека там слабая, учебы нет.

«Тюрьма — не решение»

Марина поделилась своими наблюдениями и удивлением от количества осужденных женщин за невыплату алиментов:

— Они их сажают в долговую яму и женщины просто не видят просвета. Выходят и пьют еще больше. И снова садят. Я с ними лично разговаривала, они понимают, что жизни больше у них не будет. То есть это медленное самоубийство. Поэтому я смеюсь с этого «Года женщины». Потому что то, что творят в Беларуси с женщинами, и какую ответственность на них навесили. Где в этот момент мужчины, отцы? Почему с них нет такого спроса, почему их не сажают так?

То есть идет просто истребление женщин. Я понимаю, что эти женщины пьют. Но то, что их садят в тюрьму, — не решает проблемы. Это социальная проблема. Нет нормальной работы. Их отправляют доярками, на полигон мусор убирать, на заводы. С зарплаты они платят алименты и у них на хлеб не остается.

Понятно, что они сами в этом виноваты. Но тюрьма — не решение. Но где в этот момент мужчины? Где их ответственность? Почему за это все платят дети и женщины?